Category: армия

Category was added automatically. Read all entries about "армия".

sargent

(no subject)

***
недорого стоит твоя любовь
недолго стоит на окне свеча
не поминай всуе
не пустословь
забери хлебы свои
они горчат

забери хлебы свои, пролей вино
красным крапом на скатерть,
словно на снег
где-то светит свечою
твое окно
пусть совсем не любовь оно -
но ночлег

2019

***
Проведи теперь губами
По узлам сцепленных рук.
Все, что было, - было снами,
Что не стало - станет вдруг.

Веет ветер над водою.
Может, ветер - может, Дух.
Он не ведает покоя,
"Возвратился, сделав круг".

И за пыльными степями -
Опаленные леса.
Все, что было - было с нами:
И беда.
И чудеса.

2019
sargent

(no subject)

***
Куда-то далёко в ночи без огня
Вез поезд зеленый тебя и меня.
Как красный кисель, разливался закат,
А мы из ребят превращались в солдат.
Вдоль насыпи кони пускались в намет.
Колеса стучали, что твой пулемет.
Бежала куда-то река под мостом.
Стонала гармошка, замолкла потом.
И взводный сказал: приуныли, братва?
Давай, запевай, вспоминайте слова.
И песня, какой бы она ни была,
Куда-то зачем-то упрямо звала,
Куда-то зачем-то летела, звеня -
Далёко-далёко в ночи без огня.

Еще были живы и взводный и взвод.

Но песня поется, и поезд идет.
2019
baby

(no subject)

Ушастая окультуривалась: посетила театр Сатиры (замученный многолетними аншлагами спектакль про Карлсона), макдональдс с наггетсами и Музей Востока с выставкой самурайского оружия. Везде вежливо улыбалась и изображала приличествующий случаю интерес.

В распродажном отделе "Бенеттона" ребенок носился между вешалок с упоенным повизгиванием и, получив пару шмоток, заключил, блаженно прижмуривая глазки: "Мне кажется, что я умерла и попала в рай"...

...И кто-то после этого таки не верит в генетику?!.
sargent

(no subject)

Белый, белейший, как снег, голубь в выбоине Западной Стены, или Стены Плача, или Котеля, как ее называют здесь, равнодушно поглядывает на каре из шести рот военной жандармерии – миштары – у подножия Стены, сразу за оградой молитвенного места. Четыре мужские роты, две женские. Напротив каждой – стол со стопками томиков Танаха в синем переплете – для присяги, - грудами синих беретов и форменных шевронов. Тут же - кОзлы для автоматов.
Хе-бэ цвета хаки на одних солдатах сидит как влитая, на других – кое-как: штаны приспущены, рубашка широка в плечах, да и вообще не к месту. Тиронутные береты в цвет формы (тиронут – курс молодого бойца; только сейчас, после присяги, солдаты сменят оливковые береты на береты своего рода войск – темно-синие) кто-то кое-как нахлобучил на макушку, а кто-то – щегольски сдвинул чуть набок, к брови. Тут нужно умение: берет надевают редко, обычно он живет под левым погоном, а на вроде бы положенном ему месте оказывается разве что в холода да в парадных каре и караулах.
Есть парни коротконогие и курносые, с лицами рябыми и бледными; есть – смуглокожие сабры, широкоплечие и стройные, как тополя, в горящих темных глазах – задор и смех. Никакого намека на российскую солдатскую озлобленную забитость, неистребимую, кажется, еще со времен Николашки Палкина. Один – и вовсе писаный красавец, видимо, ротная гордость: ко всем достоинствам внешности – лицо интеллектуала, очки без оправы на кончике носа, и форму словно шили по заказу.
Девушки-солдаты стоят «вольно» – ноги на ширине плеч, руки за спиной. По уставу кисти рук складывают так, чтобы тыльная сторона ладоней прижималась к спине, а разведенные большой, направленный вверх, и указательный пальцы правой руки соприкасались с большим и указательным пальцем левой, образуя ромб. Но не все барышни так уж серьезно относятся к уставу – кто-то просто засунул большие пальцы за ремень или держит одной рукой запястье другой. Девушкам вообще оказывается послабление: парни томятся в каре уже минут сорок, когда девушки только высыпаются горохом из полицейского отделения напротив Стены и, неумело на бегу переваливаясь и вихляя коленями, выстраиваются в ряд.
(Когда я вижу здесь девочек в солдатской форме, меня накрывает абсолютно иррациональный стыд – словно я уклонистка. Хотя я никаким уж боком не могла бы служить в армии – ни у себя, ни тут, в стране, которой ни служба моя, ни я лично сроду были не нужны. И все-таки. Представляю себе, какова бы я была в армии: при всем моем насмешливом внутренне отношении к церемониям, форме и шагистике я бы и подбородок вздергивала, и руки по швам тянула, и ботинки военные, уставные, таскала бы демонстративно вместо черных сандалий, и колец бы не носила. И стояла бы навытяжку до обморока. И на нормальных, не помешанных на «фрунте» девиц поглядывала бы высокомерно. Что делать. Деликатно говоря – перфекционистка, неделикатно – подхалимка-выпендрежница.)
Впрочем, даже стороннему наблюдателю вроде меня видны кандидатки на сверхсрочную: они не переминаются с ноги на ногу, из кос не выбиваются пряди. Подбородок напряженно вздернут, спина прямая, руки по швам, при стойке «смирно» наманикюренные пальцы туго сжаты в кулак, а брюки на не по-солдатски аппетитных попах сидят как перчатка.
Сейчас, скоро, они, с ружьем на караул, прижимая к груди священную книгу, будут принимать присягу и синий берет миштары. Они такие разные, но все такие молодые и красивые своей молодостью, у них так мало прошлого – все еще впереди. Кто знает, о чем они думают и какой видят свою службу? Безопасной синекурой в штабе? Рейдами по тылам врага, о котором политики все никак не решат, враг он или нет, и имеет ли право гражданин современного демократического государства считать кого-то врагом и стрелять в этого врага?
А может быть, они, как их старшие сослуживцы прошлым летом, будут вытаскивать из домов своих сограждан и плакать перед телекамерами так же взахлеб, как и вытаскиваемые, и никто ни в кого не станет стрелять, потому что все люди – братья, и выселяющие, и выселяемые?
Два молодых харедим, в шляпах, с длинными пейсами, стоят, глядя в спину своим сверстникам-солдатам. Один неторопливо курит, уголок рта кривится чуть высокомерно. Они не служат в армии. Они вообще не считают, что это государство должно существовать. Но и они стоят тут и смотрят на действо.
Сержантки надсаживают свои некомандирские голоса, давая последние инструкции. Штабная барышня щелкает фотоаппаратом, высокий чин у трибунки с микрофоном без конца командует то «смирно», то «вольно» («ррравняйсь!» здесь, кажется, вовсе не командуют, израильская армия не видит смысла, и правильно делает, тратить время на строевую подготовку). Под звуки бравурного марша знаменосец с двумя - адъютантами, что ли? – пришаркивая башмаками, топают по внутреннему квадрату каре. Солдаты берут на караул.
Несколько минут спустя, после пары фраз высокого чина, из динамиков раздается «hа-Тиква». Солдаты, стоя в третьей позиции – левая нога перед правой, носки в стороны, - держат автоматы перед собой, прикладом вниз, упирая рожок в ребро ладони с напряженно вытянутыми пальцами, в ложбину между большим и указательным. Никто не переминается с ноги на ногу, не улыбается, не крутит головой.
Гимн звучит из динамиков тихо, тише, чем стоило бы, но туристы вокруг каре замедляют шаг. Мальчишки и девчонки – школьную экскурсию привели к Стене – не визжат, не хохочут, а молча смотрят на тех, кто годится им в старшие сестры и братья, на тех, какими сами они станут несколько лет спустя, если Бог сохранит эту страну.
«ha-Тиква», тягучая и торжественная песня на древнем языке древнего народа, летит над самым сердцем его Города, над площадью и Котелем. Девочка в заднем ряду второй девичьей роты сухими горящими глазами смотрит, как ползет вверх по мачте сине-белый флаг с Давидовым щитом, и беззвучно повторяет слова гимна.
Голубь, с треском разрывая воздух, срывается со Стены Cоломонова Храма и делает круг над каре в стремительно темнеющем небе над Иерусалимом.